Вейская империя. Том 1-5 - Страница 122

122

И перерезал шею своему спасителю.

"Теперь-то он точно не выдаст Арфарру", - подумал молодой мятежник, утопив труп в казенном озерце, том самом, в которое когда-то старый судья швырнул взятку Бужве.

Ночевал Даттам у казенной гадалки: поел пряженных в масле лепешек и велел разбудить его в час Росы, чтоб выйти из городу вместе с народом, ходившим на строительство укреплений; стражники должны были заявить о бегстве лишь в полдень.

И вот сосед по шестидворке отогнул занавеску и видит: гадалка принимает то ли любовника, то ли вовсе клиента в неурочный час. А он сам имел на женщину виды... Разве может такое быть терпимо?

Даттам очнулся оттого, что что-то мокрое капало ему за шиворот. Дернулся: трое стражников справа, двое слева, а шестой бьет над ним гусиное яйцо.

- Эй, - кричит один, который слева, - трех яиц хватит, из остальных яичницу сделаем...

Потом привязали Даттама к лошадиному хвосту и проволокли через весь город.

На допросе Даттам показал, что свел в камере знакомство с крысой, обменялся с ней одеждой, а сам утек через нору.

- А крысу, - говорит, - чтобы стража не заметила, проклял до полудня, - велел носить человечью личину...

Секретарь экзарха, Арфарра, сидел с закоченевшим лицом в углу и вел протоколы допроса.

Вечером Даттам смотрел через оконце вверху: небо улыбается, цветет фейерверками, за стенами ликует народ. Даттам понял, что войска мятежников отходят от столицы и подумал: завтра меня казнят... Стало одиноко и страшно. В конце концов, двадцать два года...

А потом вдруг пошел дождь: это искренние молитвы экзарха развеяли злые чары...

Наутро пришли стражники, остригли арестанта, переодели, пряча глаза... Понесли в паланкине с решетками к площади назиданий. Даттам глядит: солнце сверкает на мокрой черепице, пахнет свежими лепешками, и зелень так и лезет, так и тянется, хватает за душу пальчиками. Стоит Верхний Город, - здания как жемчужины, стены как оправа... осунулся, погрустнел.

Даттама, однако, пронесли мимо площади для назиданий под самыми иршахчановыми очами, мимо управ, мимо цехов, через семь ворот, через пять арок - вниз, вглубь, - крытой дорогой внутрь Шакуникова храма.

Развязали, повели... Сюда мятежники не ходили: лес колонн, кущи столбов, старая катальпа меж золотых столбиков, нефритовая галерея... Ввели в павильон: стены - в узорочье, узорочье - в зеркалах, от зеркал павильон как человечья душа: снаружи - замкнут, изнутри - безграничен.

В зеркальной комнате сидели трое, настоятель храма Шакуника, секретарь экзарха Арфарра, и сам экзарх. Экзарх обмахивался веером, а Арфарра прямо на коленях держал обнаженный меч.

Экзарх махнул веером, стражники ушли и затворили за собой дверь, но рук Даттаму так и не развязали. Экзарх кивнул Даттаму, чтобы тот сел, и проговорил:

- Великий Вей, как ты бледен! Как спаржа, отлежавшаяся в земле.

Даттам пожал плечами:

- Я так понимаю, - сказал он, - что мой дядя вчера отступил от города, и меня завезли сюда попрощаться перед казнью.

- Ваш дядя, - сказал экзарх, - вчера был назначен моим указом наместником Варнарайна, а сегодня утром его войска вместе с моими войсками выступили против разбойника Бажара. Только злодеяния прежних властей толкнули народ на мятеж: почему бы не помириться с теми бунтовщиками, которые, по мере сил, выказывали свою преданность династии?

Даттам помолчал, а потом сказал:

- Я знаю Рехетту. Он отпустит войска, а сам покончит с собой.

Экзарх засмеялся:

- Ты, Даттам, знаешь своего дядю еще хуже, чем черную магию, - и протянул Даттаму зеленый треугольник.

Даттам развернул письмо: а это был ежемесячный отчет соглядатая. Адресован он был лично Харсоме, а подписан пророком, и число на нем стояло за две недели до начала восстания.

Тут-то Даттам понял, и отчего пророк отказался от императорского титула, и отчего не хотел звать варваров, и отчего поверил Баршаргу.

- Это что ж, - спросил Даттам нового наследника империи, - мы подняли восстание по твоей указке?

- Разумеется, да, - сказал справа Арфарра. - Истинные причины вещей скрыты от людских глаз, однако же нет вещей, у которых не было бы истинных причин.

- Разумеется, нет, - сказал настоятель храма Шакуника. - Провокация опасная вещь. Если государство играет с огнем, как ребенок, оно, как ребенок, и обожжется.

Тогда Даттам повернулся к монаху.

- И вы обо всем знали, - спросил он, - еще до того, как продали нам зерно, содрав за опасность впятеро против обыкновенного?

Настоятель удивился:

- Никакого мы зерна не продавали... В благодарственном манифесте экзарха как раз отмечено, что монастырь прислал в Анхель рис даром, в дни народного бедствия...

Помолчал и прибавил:

- Между прочим, наш дар окупился сторицей - господин экзарх пожаловал нам земли по Левому Орху.

Даттам уронил голову в скованные руки и прошептал:

- Значит, мы даже не могли выиграть. Великий Вей - вождь повстанцев провокатор правительства!

И расхохотался. Потом умолк и спросил:

- Ну а мне-то вы зачем все это рассказываете? Перед виселицей? Я-то милости недостоин, я провокатором не был...

Арфарра молчал.

- Не скрою, - сказал Харсома, - ваши преступления велики, господин Даттам. Пролиты реки крови, пепел от рисовых хранилищ достигает локтя толщиной, матери варят младшего брата на ужин старшему... Кто-то же должен за все это отвечать?

- Тот, кто нанимал провокаторов, - заорал Даттам, вскакивая на ноги.

- Сядь, - негромко сказал Харсома.

- Нет не сяду! Мы сожгли половину провинции и продавали варварам другую, - и все затем только, чтобы ты сел на место этого мерзавца Падашны?

122