Вейская империя. Том 1-5 - Страница 512

512

Варназд хотел сказать что-то полагающееся в подобных случаях, что нибудь вроде "Убейте меня, но не обижайте мой народ", но сообразил, что в этом шуме его вряд ли кто услышит, а будущий историк на досуге придумает получше.

Варназда подвели к трону. Вдруг стало ужасно тихо.

Меднокрюкий зацепил государя, как коршун цыпленка, и громко сказал:

- Вода бывает то водой, то льдом, в зависимости от холода или жары, ойкумена бывает то счастливой, то несчастной, в зависимости от государя. Если народ доволен - значит, государь добр. Если народ бунтует, - значит, на трон пробрался недостойный. Беру вас всех во свидетели: не я убиваю этого человека, но сам Господь!

Варназд зажмурил глаза и вытянул, как цыпленок, шею.

- Негодяй, - вскричал чей-то голос, - как ты смеешь поднимать руку на государя!

И в тот же миг, к крайнему изумлению Варназда, полуголый проповедник упал, рассеченный на две половинки.

И если вы хотите узнать, кто был неожиданный спаситель государя, читайте следующую главу.

Итак, полуголый мятежник упал мертвым. Наместник Ханалай, - именно он зарубил негодяя, - вытер меч, вложил его в ножны, встал на одно колено перед государем и произнес:

- Государь! Я, глупый и неразумный крестьянин, возвышенный тобой, услышал о бесчинствах, творимых твоим именем, и поспешил, как мог, на помощь. Виновен ли я в чем-то перед тобой? Хочешь ли головы моей - вот она!

Причина нынешних бедствий, - продолжал Ханалай, - в кознях колдунов и бунтовщиков, в несогласии частей государства. Обязуюсь усмирить все!

Не одной чистосердечной преданностью руководствовался Ханалай, зарубив Лахута на глазах государя и войска. Все отряды Лахута, до последнего человека, были истреблены в этот день. Ханалай, видя себя у ворот столицы, поспешил расправиться с жутким союзником, смущавшим многих, кто мог бы стать на его сторону. В войсках Ханалая, в которых имя государя было более почитаемо, нежели того Ханалаю хотелось, полагали, что Лахут получил по заслугам. Кроме того, все знали, что Лахут и истинный пророк, яшмовый араван, жили друг с другом, как кошка с собакой.

Варназда отвели в его собственную спальню. В ней было все, как неделю назад: сверкало солнце у потолка и луна у полога, и горели пять светильников по числу пяти добродетелей, подле кровати под атласным пологом дымились золотые курильницы на крепких ножках, - только кто-то насрал у столика для лютни. Пригнали откуда-то тычками дворцового чиновника, скорее мертвого, чем живого. Тот убрал мерзость и, плача, удалился. Государь сел на постель и уткнулся лицом в подушку. Вдруг зашевелилось изголовье, и из-под него выполз маленький белый щенок, любимец государя, стал тыкаться в нос и слизывать шершавым язычком слезы.

Вечером государя переодели и повели в голубую трапезную: там пировал Ханалай, его командиры и советники. Было заметно, что среди советников много образованных людей: больше половины пользовалось вилками.

Государя со всевозможными почестями усадили под балдахин. Справа сел Ханалай. Государя с любопытством косился на изящного, худого и белокурого человека, сидевшего слева. Это был Ханалаев пророк, лже-Арфарра. В нем было действительно что-то не от мира сего, и он ел мало и чрезвычайно опрятно.

- Государь, - сказал Ханалай, - кланяясь и указывая на изящного человека, - вот истинный Арфарра, мудрец и твой советник. Клянусь, я поймаю и распну того самозванца, который сейчас помирает в столице! Подпишите указ о его измене, как вы подписали указ об измене Киссура Белого Кречета!

Кто-то поднес государю готовые свитки: указ об измене Арфарры и указ о назначении Ханалая первым министром.

- Вы не знаете этикета, - сказал государь Варназд, - указы нельзя подписывать на пиру. Чтобы указ был действителен, он должен быть подписан в зале Ста Полей.

Ханалай расхохотался и хлопнул себя по лбу.

- Ах я невежа, - вскричал он. - Что возьмешь с простолюдина, кроме преданности! Действительно, разве можно подписывать государственные указы на пиру!

Государю стали представлять гостей. Что за рожи!

Вдруг, в самый разгар пира, Ханалаю принесли записку. Тот долго шевелил губами, читая ее, а потом вышел. Потом вышел яшмовый араван, еще кто-то из командиров. Начальник варварской конницы полез прямо через стол, даже не сняв сапоги, и раздавил по пути утку. Впрочем, засмущался, поднял утку и сунул ее за пазуху.

Ханалай вернулся, улыбаясь, а записка пошла по кругу. Государь следил за ней завистливым взглядом. Сосед его слева, лже-Арфарра, до сих пор сидевший безучастно, вдруг наклонился к государю и тихо сказал:

- В записке сказано, что Киссур не поверил указу о своей измене, а, поверив, вышел из лагеря, желая смертью доказать свою верность. Конница его опрокинула осаждавших, утопила в Левом Канале несколько тысяч мятежников и прошла в столицу. Так что вашему будущему министру Ханалаю теперь не так легко взять город: ведь он рассчитывал иметь Киссура у себя в лагере и поступить с ним сообразно обстоятельствам.

Лже-Арфарра говорил что-то дальше, но Варназд уже не слышал. Кто-то схватил его за рукав: Варназд опамятовался. Перед ним, на коленях, стоял Ханалай и протягивал кубок вина.

Варназд поблагодарил и осушил кубок.

- Да, - сказал кто-то за столом, - на пиру не подписывают документы, но почему бы нашему государю не пожаловать своего спасителя Ханалая кубком вина из своих рук?

- Кто я такой, - почтительно откликнулся Ханалай, - чтоб пить вино из рук государя?

- Не скажи, - возразили ему, - государь жаловал вино изменнику и колдуну Киссуру, поднесет и тебе.

512